Holy Sh!t

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Holy Sh!t » Эпизоды прошлого » [18.01.1952] Для кого-то балласт, а для кого-то сокровище


[18.01.1952] Для кого-то балласт, а для кого-то сокровище

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Для кого-то балласт, а для кого-то сокровище (нет)
http://s3.uploads.ru/HuQZV.jpg
Гирдвуд, Аляска;
Thanatos & Mir-Susne-khum

Имя сменил? Сменил. На Аляску удрал? Удрал. Дом в лесу построил? Построил. Вот только куда ни спрячься, а на тебя всё равно с неба боги сыпятся.

[icon]http://s3.uploads.ru/XloDe.png[/icon]

Отредактировано Thanatos (26.08.2018 17:40:30)

+1

2

[icon]http://sd.uploads.ru/njBsk.jpg[/icon] Красный шар солнца закатывался в пролив, а они до сих пор не добрались до северного берега. Еще полтора часа — и наступит такая темнота, в которой, как говорили местные, дорогу не найдёт даже Ворон. Собаки устали; их хриплое дыхание вырывалось паром, лоснящиеся под солнечными лучами спины переливались волнами крепких мускулов, рябью морской глади. Три километра до воды, еще два по ней, и с десяток — в горы, до своей хижины, упрятанной среди сосен и камней. Успеть бы пóсветлу — чтобы псы не провалились в полынью, не свернули с дороги, не напоролись лапами на выточенные ветрами и льдом сучья.

Быстрее, быстрей! — Человек-приносящий-беды, как называли его кенайцы, стоял на полозьях нартов; холод иссушил его лицо, но не разжёг румянец на щеках. Несмотря ни на что, этот день окончился для Приносящего-беды удачей: он обменял шкуры на картофель, крупы, яйца и молоко, проверил у лекаря свою поджившую рану, оставшуюся от схватки с кабаном, и даже пополнил запас патронов. Но Фортуна никогда не была постоянной женщиной, и его задача — добраться до дома прежде, чем её взор привлечет кто-то другой.

Упряжка перестала взбираться на взгорок; отсюда в обозримой дали открылся вид на снежные просторы с мелкими кустами дягиля и деревцами. Вдали виднелась равнина — покрытое льдом и снегом речное русло. И где-то там, на той стороне, в плотном сплетении еловых ветвей и горных дорожек скрывалась его хижина, которая даже отсюда манила пуховой периной, шерстяным одеялом и уютным потрескиванием очага.

Правее, ну! — перевалив через взгорок, нарты покатились куда быстрее; вместе с ними прибавили в скорости и собаки, а головной — здоровый палевый хаски — залился задорным лаем и воем, который сразу подхватили остальные.

Человек-приносящий-беды быстро понял причину их волнения. Впереди над долиной кружила огромная птица, какой он, возможно, в этом мире никогда и не видел. Широкий размах крыльев и ярко-желтый сильный клюв выдавали её хищную природу. Больше всего она была похожа на орла; её полет казался неровным и рваным — она стремительно теряла высоту, подволакивая одно крыло. Человек-приносящий беды разглядел стрелу, пробившую её плечо. Снова кенайцы? Да, такое оперение будет у них дорого стоить, а засушенные когтистые лапы лягут на грудь какому-нибудь шаману.

В упряжке наметился разлад; двое из восьми тянули нарты за орлом. Однако птица недолго протянула в воздухе. У них на глазах мощное крупное тело провалилось в воздушную яму и не смогло больше держать полёт; темным стремительным камнем орёл рухнул вниз и скрылся из глаз в зарослях невысоких елей.

Собаки зашлись умоляющим скулежом и нетерпеливым возбужденным ворчанием. "Мимо" или "догнать"? Кенайцы были миролюбивым народом, и все же ни к чему отбирать у них добычу. Их шаманы могли проклясть, их трикстеры — поджечь дом. Находясь так далеко от родины, как сейчас, Танатос был перед ними совершенно беспомощен. И всё же что-то глубоко неправильное было в том, чтобы бросить живое существо в агонии и страданиях, не облегчив их.
К тому же, на долю секунды ему что-то почудилось.

— Догнать!

Лидер-хаски припустил в сторону еловой рощи во весь опор, а за ним и все остальные. Долина наполнилась истеричным собачьим шумом. Заслышав упряжку, местные, скорее всего, не пошли бы забирать добычу: они были слишком осторожны, а по отношению к Танатосу — недоверчивы.

На подходе к рощице сугробы становились все косматей, а дорога — всё более зыбкой; собаки там уже пройти не могли. "Стой!" — скомандовал Танатос, ногой выталкивая и вжимая в снег тормозящий крюк, и упряжка замедлилась, пока окончательно не встала. Стоило сойти с полозьев, как ноги провалились по щиколотку; видимо, дальше у елей его будет по колено. Взявшись руками в меховых перчатках за обод нартов, Танатос поднатужился и перевернул их, укладывая набок, чтобы собаки не сбежали.

Живя на отшибе вселенной, быстро учишься думать обо всём живом и умирающем, обо всех, кому требуется помощь. Возможно, поэтому роща звала его неприятным, настойчивым чувством. Но вместе с тем звал и собственный дом — теплом нагретой камнями постели, запахом тлеющих древесных углей. Однако он уже стоял здесь, уже всматривался в пляску теней между еловых ветвей, а потому — сделал шаг в трещащий от мороза лабиринт горизонтальных и вертикальных стволов.

Отредактировано Thanatos (17.12.2018 20:50:51)

+1

3

Когда маленькая черная птица видит парящего выше нее гиганта с крыльями, что закрывают почти все небо, что-то екает в ее маленьком сердце. Что-то теплится в одной из четырех камер, что-то, что похоже на восхищение, но что совершенно точно не зависть. Она вырывалась из тошнотворной клети брошенного взгляда на свободных путешественников, чтобы не очернять свои благородные порывы совершенно не нужным богу чувством.

Выше гиганта поднимается птица феноменальных размеров, нарушая право старшего брата быть хищником. Но черный грач ушел далеко от родных вод и мог забыть о преследователях. Да и океан под крыльями сменился серо-белым берегом чужих земель, разбитых на острова. Приближаясь к долине, орел пристальней всматривается в то, как расположены жилища у людей, где прячутся среди гор города, как леса превращаются в степи, а на границе строятся заводы.

Даже с волшебными документами Лариски нельзя было бы добраться сюда: смотрительница в советское время стала менее сговорчивой, ибо делать документы с таким тотальным контролем стало сложнее. Еще никогда не был человек с глазами величиной с Обь своему названному брату, своему другу, чье гнездо стало для него вторым домом. Если бы не этот дар, смог бы он пройти весь путь для сегодняшнего дня?

Море, залив… Солнце огибает землю и медленно садится за горизонтом, ибо для птицы в полете все представляется несколько иначе. Суша совсем не плоская. Скользящую тень можно различить на сугробах, так низко опускается орлан, расправив крылья. Ему не стоит надеяться на добычу. Как бы ему не стать добычей…

Свист и резкая боль в крыле заставляют птицу вскрикнуть и постараться взмыть выше, теряя маневренность, но уйти от охотников, скрывающих себя белой краской на одеждах. Ему не хочется быть ощипанным и утащенным в лабаз, чтобы стать головным убором вождя, ему не хочется стать проводником к богам этого народа, потому что у него есть свой народ, нуждающийся в защите. А беспамятство растягивается на год. А в голове уже живут ненужные голоса выдуманных для тел личностей, но оживших в сознании.

Собачий лай разбивает спор и путаницу, но перья скользят сквозь воздух, ибо тело птичье легко и не разбивается на смерть при падении. Раненое крыло цепляется за колючие еловые ветви, а потом все заваливает белым снегом. Птицу будто разбивает нервный паралич и она не может закрыть глаза под собачий лай, у которого даже есть вкус. Знакомый вкус их породы из искусственного тела и вседозволенности.

Полые кости наполняются тяжестью, безболезненно разрывая сильное тело. Столь частые обращения сделали оборотничество незаметным процессом. Просто зрение меняется, просто оголенная кожа мерзнет от прикосновения снега, просто ветер становится слабым помощником в перемещениях. И больше крови выливается из раны, которая силится быстрее затянутся, но не может из-за засевшего внутри наконечника. Плохого наконечника, который не смогу пробить кожу до конца.

— Ай-я-а-у… — скупо тянет Конев, переворачиваясь на целое плечо и опираясь неслушающейся рукой о глубокий снег. Все еще слышится перелай — злобный перелай, как будто собаки готовы кого-то растерзать на часть, — все еще чувствуется вкус незнакомого обычному человеку могущества. И это могущество не было знакомо самому пришельцу. 

Допустим, его найдут охотники. Смогут ли они провести параллели с подбитым орлом и лежащим посреди снежной поляны обнаженным парнем? Об их скором визите напоминают почти бесшумные шаги, которые иной раз приглушаются застрявшим в ушах пульсом. Только среди елей вырастает закутанная в теплую одежду фигура без опознавательных талисманов фигура. Кажется высокой, только точно ниже развалившегося в снегу студента-техника. Как много для человека может значить одежда, даже больше, чем торчащая из плеча стрела.

— Привет?.. — кажется, даже голос зимнего перелетыша превращается с каждым звуков в хруст треснувшего под ногами снега. — Ола? Хэллоу? Халло? Бонжур?

Пусть хранит путеводная звезда олимпийских спортсменов советской сборной, пусть и дальше великий и светлобудущный строит школы для малонаселенных деревень.

Допустим, что хэллоу. Я думаю, что сейчас не время для болтовни с кровью на снегу. Мне бы помощь. И одежды, — Конев давит улыбку менее ломанную, чем его английский. И уже уверен в том, что вкус небожителей исходит как раз от пришельца, возникшего с собачьим лаем. — Вы из другого места? Или с этих островов? С этих людей?
[icon]http://sg.uploads.ru/jT3JM.jpg[/icon][info]<div class="char"><div class="char_basic"><a href="http://holysht.rusff.ru/viewtopic.php?id=333#p27961" class="name">Мир-Сусне-хум</a> божество <em>обско-угорский пантеон</em></div><div class="char_info">Покровитель рода людского, властитель рода птичьего, связной между мирами с поехавшей от трудоголизма крышей<hr/><em>Андрей Конев</em>,<br/> 24 года, студент 4-го курса физико-технического факультета УПИ<hr/></div><div class="char_spoiler"></div></div>[/info]

+1

4

Чем гуще за спиной смыкаются обглоданные снегом ветви, тем очевидней неизбежность нового знакомства. Хорошо, мироздание, мне не придется погребать под дягилем потерявшее кровь и перья птичье тельце. Вместо птицы будет кто-то иной — умирающий или живущий, но по-прежнему отмеченный скверной печатью тысячелетий. В этом нет ничего хорошего. Впрочем, нет ничего и плохого. Просто даже на краю света к Танатосу стекались давно сгинувшие боги.

Среди костей лиственных деревьев и бесстыдно пушистых еловых лап не так легко увидеть птицу; впрочем, дело уже не в птице. Птица пропала, а вместо неё появилось что-то другое. Между стволов наконец-то мелькнуло молочно-белое пятно, что шевелилось и стонало в боли — и Танатос миновал последние ряды деревьев, выходя на кровавый след, а по нему — и на распластанное тело.

Тело не планировало умирать. По худой груди из раны сочился темный ручеек крови, но не считая этой самой кенайской стрелы и абсолютной наготы, мужчина выглядел живо. Даже чересчур. Его энергичный голос заговорил сразу на нескольких языках, его взгляд впиявился в лицо Танатоса беспокойной синевой, и заданные им вопросы очень быстро перестали умещаться в ушах, отвыкших от человеческой речи. Танатосу не нравилась такая суета. Вокруг этого божка слишком много всего происходило разом.

Задавая себе мысленные вопросы, — зачем? для чего? как? — он находил, что судьба складывалась лишь в пользу незнакомца. На нартах осталось несколько шкур — в них можно спрятать раненого и так довезти до дома. После схватки с кабаном, когда пришлось ползти к кенайскому старцу за помощью, у Танатоса остались припарки и травы — это остановит заражение. Бросать его здесь не было причины. И не было причины не помочь.

Но для этого в любом случае придется везти его с собой, а пока — пусть возьмет его черную медвежью шубу.

Танатос снял варежки, положил их вместе с верхней тяжелой накидкой на снег, и сел рядом с божком — изучить стрелу. Едва ли она была отравленной. Ни к чему охотничьему народу травить мясо, которое оно планировало съесть — а таким было абсолютно любое мясо в окрестностях Аляски. Кровь шла темная, бескислородная, венозная; наконечник тоже засел неглубоко. Для птицы это было, должно быть, сильное повреждение — но для человека не больше, чем косой росчерк шрапнели.

Когда Танатос протянул руку к стреле, вероятно, мысль о неизбежной боли заставила божка чуть отклониться прочь. Пристальная синева держала его, будто взгляд коршуна, ни на секунду не отпуская. Тьфу, не время играть в долгие знакомства. Я дал тебе свою шубу — чего тебе еще надо?

— Переломаю прут, — сказал Танатос впервые после долгого молчания. На каком бы языке божок не решил с ним разговаривать, он давался сейчас так же сложно, как непокорная девка после долгих лет целибата. — Конец достанем дома. Поймём, что делать. Кто такой?

[icon]http://sd.uploads.ru/njBsk.jpg[/icon]

Отредактировано Thanatos (19.12.2018 09:26:40)

+1

5

Птичий рефлекс — встрепенуться и отскочить от руки, а еще лучше броситься в густые ветви, затерявшись в тени, — никак не вяжется с тяжелым телом человека, которого беспомощность пригвоздила к снегу. Так что Конев только подозрительно клонится набок, кривя улыбку. При всем желании довериться, пришелец выглядит… мягко говоря жутковато. И не с такими водились, но если уж в человеческой кожаной шкурке он выглядит таким образом, кем может оказаться в действительности навязанный Миру провидением спаситель. Прищур выдает его подозрения, но он уже попросился и отступать тут никто не думает. Надо честно, косо, криво, но сказать спасибо.

— Ась? — пытается понять сказанное Мир, разбирая на звуки наконец-то пробившийся голос бога. В этот момент хрустит древко. — Твою ж… ма-а-ать. Спасибо…

Последнее вырывается придавленным хрипом, но благо после скорейшей — быстрейшей — операции в поле Конева одевают в теплую одежду, помогают подняться, упаковывают в сани. Что где, а собаки все такие же, что и у них, — загнанные, но не усталые, от того сколько-таки агрессивные. К волкам ближе.

Могу обернуться воробьем, меня тогда будет… Удобнее положить в карман, — смеется черная шуба и налипшие на лоб черные волосы. Получается даже немного лучше говорить на малознакомом языке, а то ведь пока сидишь с братьями да сестрой не сможешь ничего лучше умеренного бормотания выдумать на родном-то наречии. — Мир-Сусне-Хум. Я с Урала. Советский Союз. Просто хотелось мир посмотреть.

Посмотрел. Увидел местную птицу и теперь в плече везет металл. Теперь погоняет хлесткими словами собак все еще таинственный бог, от которого не добиться истории. Хотя что-то от дома все-таки есть. А что — от местных манси не сильно отличаются, правда, с перьями и птицами особый разговор. Охотники трясутся над тем, чтобы следующей весной птицы обязательно вернулись домой, посему обожествляют их почти так же сильно, как и братьев Мира. И ставят силки, ловушки, но чего не сделаешь для детей своих?

Снег летит в лицо, больше спрятанное, но любопытные голубые глаза всматриваются в черно-белый пейзаж, отличимый от родных охотничьих троп сотней мелочей. И в крике погонщика нет той ноты, которая цепляет тех же оленей на пути предков. Нет столпов, размечающих дорогу и для тех, кто лишь проездом и по партийным делам. Ох, а сколько здесь партийных дел…

А боль? Ну, что боль, она живет. Она есть. Но сколько ее уже было, чтобы помнить каждую? Конев вот радостно с каждым падением что-то да и забывает, а все равно ведь наслаждается и человеческим обличием, и людьми, и животными. Может, ему так повезло. Брату, что по колени в Обь заходит, чтобы кровь с рук смыть, не слышался добрый лай — собаки при нем всегда грызлись, хотя и ластились к грубым рукам. А сестра знала, как заставить их перегрызть горло врагу. Да разве есть в мире враги?

Миршэтиви-хо достает свой меч лишь во время суда, а судит он все меньше и меньше… Лишь бы сделать жизнь чуточку лучше.
Нарты уходят вглубь леса, оглушая перелаем местную животность. Уже не пахнет охотниками, уже не чувствуется присутствие человека. Богово место, но не здешнего. Есть такое, что чувствуешь, когда на священную землю ступаешь. А так — просто место, где никогда не бывало человека или откуда он ушел, унеся с собой человеческий дух.

— Так ты не отсюда… Их покинутых? — сложив в привычную картину мира весь пазл, Мир интересуется без толики сочувствия. Он уже переживал что-то похожее, но потратил много сил, чтобы продолжать творить работу свою. Кто-то был им явно не доволен и рад был бы отправиться на заслуженный отдых. Но на деле-то все было в разочаровании — мир не состоит из одних лишь хантов и манси, мир в разы больше. И там уже совсем другое влияние, опасным богам Урала не тягаться с религией, что аскетична, но имеет… Настоящий вес. — Отличное местечко нашел, я бы сказал. Если бы не смог его найти.

Все еще смеется, заприметив избу.

0


Вы здесь » Holy Sh!t » Эпизоды прошлого » [18.01.1952] Для кого-то балласт, а для кого-то сокровище