Новости и нужные

11.10. Без новости, потому что все болеют. ):

Holy Sh!t

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Holy Sh!t » Игра в настоящем времени » [01.04.2018] Courtesy call


[01.04.2018] Courtesy call

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

this is just a courtesy call
this is just a matter of policy
this is just an act of kindness
to let you know that your time is up

Courtesy call
http://s5.uploads.ru/coJhP.jpg   http://s9.uploads.ru/pTPVC.jpg

http://sh.uploads.ru/S9vHj.jpg   http://sd.uploads.ru/2ry41.jpg
Джерси-Сити, квартира Танатоса
Танатос, Тецкатлипока

Когда одна из твоих лучших девочек внезапно решает откинуться - очень тяжело поверить в чистосердечность подобного порыва. И дело тут не в широкой душе и добром сердце, а в обычных меркантильных расчётах: нет девочки - нет бабла.
Когда аккуратное, тихое расследование приводит тебя на порог бога смерти - всё становится чуть более очевидно, но не менее убыточно.

Отредактировано Tezcatlipoca (04.08.2018 10:48:06)

+3

2

Всё началось и закончилось на поцелуе в щёку. Это должно быть к лучшему: женщины, так уж получалось, врывались в жизнь Танатоса только с ворохом нежеланных проблем. Лишённый простой человеческой тяги к наслаждениям, которая была так свойственна его семье, Танатос при взгляде на женщин не ощущал ничего, кроме тоски. Но тоску у него вызывали еще и необходимость вставать с утра на работу, и местные вина, и картины Иеронима Босха. Словом, женщины не занимали особенного места в его иерархии плохого настроения.

Познакомились они около трёх недель назад. Она представилась как Тина и сказала, что Марк выглядит очень грустно. Марк ничуть не грустил, а просто допивал своё пиво и ждал, пока Ред Буллз надерут задницу своему противнику на футбольном поле. Он считал, что это лучшее начало выходных, но Тина с ним не соглашалась и для убедительности даже забралась на высокий барный стул справа. Вместо футбольного матча на экране Марку пришлось весь вечер смотреть на ее точёный профиль и высоко забранный хвост.

Тина спросила, не возьмет ли он ей Кровавую Мэри. И это был вопрос по факту. Из-за своих чуть раскосых, кошачьих глаз девчонка выглядела на шестнадцать, но когда Марк Дугал выразил сомнение, она показала водительское удостоверение — да, алкоголь ей уже продавали. Под коктейли и шоты они разговорились о работе и о том, как правильно проводить выходные. Напоследок Тина дала ему визитку и порекомендовала заглянуть на днях.

Работала она, оказалось, в довольно скверном кабаре. Там было шумно и людно, и девочки разной степени обнаженности взбирались по шестам, выпрашивали чаевые, отплясывали канканы и пели глупые песни. Двадцатилетняя Тина, знающая толк в выходных, проводила их по всем заветам родного Танатосу культа: её тощая фигурка взлетала на шесты выше всех, а ослепительная улыбка собирала больше всего Линкольнов и Гамильтонов. Танатос наблюдал за происходящим со слабым удивлением: ему, конечно, нечего было осуждать после вакханалий и оргий, но погоня человека за быстрым удовольствием вызывала у него только вопросы.

После выступления они курили на заднем дворе. Марк Дугал поделился с ней сигаретами и зажигалкой. Она жаловалась на начальницу и предлагала совсем небольшую услугу за двадцать долларов, но Марк Дугал отказался.

Потом он приходил еще несколько раз. Даже когда Тина не выступала, она крутилась в этом кабаре и разводила посетителей на напитки. Марку Дугалу нравилось угощать её Кровавой Мэри, текилой и самым дорогим вином в баре. Тине нравилось подшучивать над ним и строить планы: в четверг она может отвезти его на карьеры, откуда открывается хороший вид на город; в субботу он должен прийти посмотреть её программу; в воскресенье они могут встретиться в баре поприличнее и, может быть, провести вечер вместе.

Но никто не поехал в четверг на карьеры, не навестил "Улей" в субботу и не ответил на назойливые звонки в воскресенье. Потому что в понедельник Тина на прощание коснулась губами его щеки. Там, где у людей было сердце, Танатос моментально ощутил какой-то резкий, стремительный провал — будто пол под ногами растворился, и ты со всей силы помчался вниз.

Если Тина не была после этого обречена, то ей следует, Тартар ее забери, перестать испытывать судьбу на прочность.

Неделя прошла — а затем началась другая. Пиво снова стало казаться вкусным, Ред Буллз перестали проигрывать на футбольном поле. Вернулась ежевечерняя и ежеутренняя лень, когда в ряды невыполнимых задач входит не только сопровождение тела в кровать или в душ, но и обеспечение его пропитания.

История с Тиной была позади. Но недолго. Лишь до тех пор, пока в воскресной тишине не раздался звонок во входную дверь.[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon]

Отредактировано Thanatos (06.08.2018 20:57:45)

+2

3

Телефон кратко пиликает, оповещая о новом входящем. Лукреция — Лука, конечно же, и никак иначе — хмурится, читая лаконичный, изобилующий модно-молодёжными сокращениями и сленговыми словечками текст. Вычурная подача, впрочем, не умаляет полезности полученной информации и даже почти не вызывает обычного раздражения. Вычленив из нагромождения символов, букв и цифр самое важное — Джерси-Сити — Лука прикидывает, как скоро ей следует этим заняться и как скоро этим требуется заняться в целом. Получается, что сильно тянуть не стоит, и уже вечером владелица известного в узких кругах заведения поворачивает ключ зажигания в своей немаркой серой бэхе. Приготовления вышли скорыми: плотная ткань тёмного пиджака скрывает затянутую на плечах портупею с кобурой, тёмные линзы очков скрывают злые глаза.

Марк Дугал. Конечно, она видела этого заеденного молью, тщедушного любителя галстуков. Посредственный, невзрачный клерк; грёбаный чёрт из офисного омута. И, конечно, она предупреждала её, эту взбалмошную, неугомонную иммигрантку с постсоветских широт; говорила прекратить сверкать в него своей широченной, по-детски наивной улыбкой и светить своим не по-детски внушительным декольте. Но кто её будет слушать, да? Да и что вообще Тина в нём нашла? Глубокий внутренний мир? И вот теперь у Луки нет одной из ведущих танцовщиц. Любимицу публики, неутомимую золотую жилку «Улья», нашли повешенной в собственно квартире: прощальная записка с просьбой никого не винить, вонючая лужа под трупом и мерзкое жужжание мух, уже снимающих первую пробу с главного блюда того вечера.

Лука морщится, вспоминая детали. Опознание, следственная суета, допрос. Она не слишком понимает, к чему её вообще вызвали, сдёрнув с плотного графика собственных дел. Странно было предполагать, что у Тины — Оксаны Коваленко, как её упрямо весь вечер называл следователь — не нашлось людей поближе, нежели сомнительной доброты начальница. И в целом вся эта канитель вокруг дела, которое закрыли, не успев толком открыть, явно не стоила затраченных на неё усилий. Не со стороны Лукреции, естественно. А вот легавые могли бы и постараться ради разнообразия, а не вешать на мутное происшествие банальную последовательность из двух ярлыков. Самоубийство. Закрыто.

В самоубийство Луке верится с трудом, хотя все факты указывают именно на него, а с фактами спорить тяжело. Но что делать с назойливо-интуитивным жужжанием в районе ощущений и инстинктов? Тину даже не нужно было узнавать поближе, чтобы понять: на подобный шаг она не способна. И дело не в лёгком нраве или отсутствии причин. Дело в банальной человеческой трусости, которой за версту несло от танцовщицы. «Кишка тонка», — так вроде говорят люди? Но основной зацепкой для Луки остаётся целый парад пропущенных звонков и отосланных, но не отвеченных сообщений некоему Марку Дугалу. И если поначалу Лукреция думает о чьей-то попытке навредить через подопечную лично ей, то телефон умершей резко и как-то по-человечески нелепо расставляет всё по своим местам. Неужели, банальная любовь? Лука морщится так сильно, что очки съезжают с переносицы. Какая глупость.

Ленивый выходной траффик выплёвывает её серый автомобиль к указанному адресу, и Лукреция неспешно поднимается на нужный этаж — ступенями, потому что лифт давно и, судя по всему, безвозвратно сломан. Нужная дверь находится быстро. Рядом с дверным звонком — грязный ком жвачки. Ожидая, пока хозяин квартиры соизволит отодрать свою задницу от дивана и подойти посмотреть в глазок, Лука перебирает в голове варианты, как ей лучше представиться: доставка еды, коллектор, какой-нибудь захудалый торгаш? Но необходимость в подобного рода импровизациях отпадает, когда дверь — с ходу, без лишних вопросов — распахивается. Это он.

Лукреция обрывает запоздалое: «Чем могу быть полезен?», — легким толчком мужчине в грудь и без разрешения входит в квартиру. Сосредоточенная на своих мыслях, она до последнего так и не почувствовала странный фон, вибрирующий в пространстве, но прикосновение — даже сквозь тонкую ткань чужой рубашки — резко выдёргивает её на поверхность. Осознание мутным лучом света сквозь водную гладь прошивает мозг. Лука резко оборачивается на Марка Дугала, который, если верить взбесившейся интуиции, никакой вовсе не Марк, и недовольно цокает, как если бы случайно наступила на жвачку или пролила свой утренний кофе. Но, быстро прикинув, что подобная неожиданность никаким образом не меняет их дел, Лукреция теряет к ней интерес и беспардонно шагает вглубь квартиры.

Помещение — затхлое и захламлённое — вызывает брезгливость, но Лука находит неплохое местечко с заявкой на чистоту за кухонным столом. Усаживается, небрежно закинув нога на ногу. Пиджак неудобно топорщится из-за сокрытого под ним револьвера, и Лука расстёгивает пуговицы, беззастенчиво демонстрируя кожаную портупею с сюрпризом любому желающему. Следом достаёт пачку «Капитана» с виноградным ароматизотором, прикуривает и кидает её вместе с очками на стол, словно якорь; показывает тем самым, что швартовка завершена, и она собирается пробыть здесь если не долго, то, по крайне мере, некоторое время.

В растерянного хозяина она кидает одно лишь:

— Итак, — сверля того свинцово-тяжёлым взглядом. Несколько долгих мгновений проходят в абсолютной тишине, и тогда Лукреция добавляет не менее лаконичное пояснение. — Тина.

Отредактировано Tezcatlipoca (06.08.2018 21:13:49)

+2

4

[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon] Раздражающе громкая трель звонка повторилась: похоже, гости решили не оставлять его в покое. В привычной вечерней полутьме, чем-то напоминающей сумерки каменных лабиринтов Тартара, Марк Дугал подошел к двери. В глазке отразился странноватый парень, будто сошедший с обложек альбомов The Beatles; память порой вытворяла непредсказуемые вещи, и Танатосу пришлось выкроить себе несколько секунд, чтобы точно вспомнить, какой сейчас год и что за эпоха. Нет, определенно, битники уже давно неактуальны. Что не мешало провернуть задвижку и открыть дверь настолько, чтобы в щель вместилось его явно скучающее по тяжелым наркотикам лицо, расстегнутая рубашка поверх майки и боксеры.

За дверью стоял вовсе не парень, а женщина, судя по угадываемой под пиджаком фигуре. Глаза скрывались за темными стеклами очков. Даже не дав спросить, что за чёрт ее сюда привёл, она оттолкнула Марка Дугала вглубь квартиры и тихо вошла. Конечно, тот не приветствовал незнакомцев в своем холостяцком мире, но и не возражал: молча отошел, пропустил ее внутрь. В этот момент его куда больше занял не факт вторжения, а неожиданное, резко вскипевшее чувство, похожее на неприятную щекотку под ложечкой. Она тоже оглянулась; они пересеклись взглядами, подтверждая одновременную догадку. Да. Ошибки быть не может. Она — такая же, как и Марк Дугал.

Минимально заинтригованный, чтобы начать раскручивать эту ситуацию в голове и искать возможные причины, он взялся за ручку и снова закрыл дверь. Таких знакомств у него еще не было. Странно только, что в женском теле столько мужской, агрессивной, сильной энергии, чем-то напоминающей неугомонный дух Ареса.

Тем временем женщина, обводя взглядом беспорядок в квартире, нашла себе место на кухне; очки соскользнули с её лица, чиркнула зажигалка, и из-под полы пиджака неоднозначно выглянул револьвер. Хорошие игрушки у современных богов. На секунду затосковав по старой военной забаве стрелять по стеклянным бутылкам, Марк Дугал скрестил руки на груди и сам встал посреди кухни.

— Итак, — сказала она, ответив на его молчаливый взгляд своим, так же по-Аресовски железным, — Тина.

Да. В таких ситуациях достаточно обронить одно-единственное "Тина", и всё станет очевидно. Значит, не прошло замеченным то легчайшее прикосновение ладони к плечу, касание мягких, теплых губ. Только теперь на лице Марка Дугала проскользнуло нечто. Он с присвистом втянул воздух и протянул руку за своими сигаретами, опираясь поясницей на кухонный ящик сбоку от плиты.

Бог спрашивает бога: что ты сделал с моим человеком?

Судя по этим насыщенным и электрически постреливающим паузам, торопиться им некуда. Можно посвятить памяти Тины целую затяжку. Легкие заполнились дымом; взгляд Танатоса поблек, растворился в мыслях, и он оказал себе лучшую услугу: взял этот поцелуй, эти разговоры за барной стойкой, эти легкомысленные сообщения и звонки, и мысленно убрал их в папку со штампом "Неактуально". Это даже не было настоящим контактом, полноценной связью — всего лишь поцелуй в щёку от человека, которому всё равно суждено умереть.

— Тина, — подтвердил Марк Дугал, выпустив весь никотин в потолок. — Мне есть, что рассказать. Но не очень много. Смотря кто спрашивает.

Какой сценарий был разыгран на сей раз? Дорожно-транспортный инцидент? Взбунтовавшаяся за несколько недель злокачественная опухоль? Если Смерть помечает кого-то своим клеймом, однажды мироздание заберёт, что дóлжно — так или иначе.

— Как это произошло? — спросил Марк.

Отредактировано Thanatos (10.10.2018 00:13:49)

+2

5

Терпкий дым сигареты, заполонив всё пространство небольшой кухоньки острой сладостью, отдаёт в глотку химозным привкусом винограда. Лука беззастенчиво разглядывает Марка Дугала, взвешивая в голове его ответ. Поистине, божественно безразличный, он сочится свойственным любому бессмертному или почти бессмертному существу смирением перед неизбежностью. «На всё воля божия», — говорят люди. «Чему быть — того не миновать», — вторят им небеса. Лука хмурится, раздосадованная этой божественно недальновидной расточительностью.

В те времена, когда её — его — пантеон был ещё достаточно силён, достаточно властен над умами людей, а, следовательно, волен был рвать, кроить и перекраивать податливую ткань мироздания, устанавливать границы дозволенного и создавать законы там, где ранее был лишь человеческий хаос, управлять судьбами и брать за это законную — справедливую — плату; в те времена все рьяно верующие племена приносили своим богам жертвы, и не какие-нибудь дешманские, бесполезные фитюльки, а по-настоящему ценные дары, самым дорогим из которых всегда являлась человеческая жизнь. Отданная без жалости в сакральном ритуале, в фанатичном экстазе, душа обычного человека обращалась ценной — неоценимой — монетой, подпитывая силы своего бога лучше любого Рэд Булла, замешанного на кокаине. Такая смерть несла в себе высокую цель. Такая смерть никогда не считалась напрасной.

В смерти же Тины нет совершенно никакого смысла. Лукреции — суть Тецкатлипоке внутри человеческой оболочки — абсолютно не жаль человека. Она жалеет лишь об упущенных возможностях, связанных с выскользнувшей из пальцев душой. Душой, которую — если рассудить по справедливости — у неё в некотором роде украли.

— Ни жалости. Ни грусти, — низкий голос хрипит, перекатываясь рокочущими гласными. Лука недовольно поджимает губы, глядя на Марка Дугала без укоризны, но с неприятием. — Ты мог хотя бы сделать вид, что удивлён, — зажатая меж пальцев сигарета обвинительно указывает в его сторону. — Не выставлять свою причастность так открыто.

У Лукреции не достаёт сил, чтобы понять, кто именно стоит перед ней, облачённый, как в доспех, в неряшливую, по-человечески вымученную бытовой рутиной личину. Она знает только, что перед ней такое же, как и она сама, божество. И не обязательно обладать какой-то удивительной сверхспособностью, чтобы понять, чем вызвано некоторое безразличие мужчины к сложившейся ситуации. Боги всегда относились к вопросам смерти несколько проще людей, если речь, конечно, не шла про смерть-насовсем. Но есть и что-то ещё, что-то едва уловимое — в ауре ли Марка Дугала, в его ли поведении — что горчит на кончике языка, царапает фантомом узнавания, оставляет тоскливо-иллюзорное ощущение на самом краю сознания. Будто пепел, сыплющийся с неба на остове пепелища. Пепел и прах.

— Миктлантекутли? — Лукреция обращается, скорее, к себе самой, нежели к кому-либо ещё в этой квартире. К себе самой и ни к кому конкретному. — Нет, — догадка, не находя подходящего отклика, тут же отскакивает от грязноватого кафеля стен, от толстого стекла в оконной раме и тихонько дребезжащих на сквозняке жалюзи. — Но похоже, — Лука кивает — опять же — сама себе, приходя к окончательному выводу.

Не её пантеон, а жаль. Что-то связанное со смертью — наверняка.

Всё это совершенно никак не влияет на основной предмет их обсуждения, на главную проблему встречи. Но накладывает некоторые корректировки. Лукреция не совсем понимает, что она теперь сможет — и, главное, окажется способна — спросить с Марка Дугала за смерть своей подопечной. Столбик химозно-виноградного пепла опасливо дрожит на кончике сигареты, и Лука на мгновение отвлекается от своих раздумий. Она шарит флегматичным взглядам по всем доступным в кухне горизонтальным поверхностям, пытаясь отыскать что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее пепельницу, но терпит поражение. Тогда она пододвигает к себе чашку с чьим-то недопитым кофе и сразу же приспосабливает посуду под собственные нужды, бесцеремонно стряхивая пепел в неё.

— Суицид, — она возвращается от пространных наблюдений-рассуждений к отзвукам упавшего перед ней вопроса. — Следственно подтверждённая, окончательная причина, — Лука тянет кривую ухмылку; Лука уверена, что Марк Дугал, как и она сама, прекрасно понимает, насколько несуразна, невероятна, совершенно неподходяща подобная причина для девушки, про которую они говорят. — Верёвка, стул и некрасиво болтающееся на люстре тело, если хочешь подробностей, — она жмёт плечами то ли в безразличии, то ли в попытке отогнать вновь встающие перед глазами картины. — А спрашиваю — я. Тина была моей подопечной, одной из лучших девочек в кабаре. И я спрашиваю: какого хрена?

Отредактировано Tezcatlipoca (19.08.2018 09:18:37)

+2

6

Про незнакомку сказать пока нечего. Она курит какой-то химозный стыд, любит драматичное молчание, и у нее есть чувство стиля. Ведь только чувствуя стиль, можно так смело нарушать его правила. Только зная банальные константы гостевой вежливости, можно приносить с собой револьвер. Очевидно, что какая-то пуля в барабане предназначается ему — Танатос познакомился с ней и накрепко сроднился еще тогда, когда пола пиджака отодвинулась вбок, давая кобуре робко выглянуть наружу. Умирать не хочется, но это, на самом деле, дурной признак. Это значит, что он привык к человеческой жизни: начинать семьдесят пять процентов своих дней со звонка будильника, выслушивать недовольство брехливого начальника. Он успел привыкнуть даже к Тине. И теперь расстраивался, что Тина закончилась.

Смертность делает людей людьми, а богов — богами, ибо только в смерти познаёшь свою истинную конечность. В его случае — с отрицательным множителем.

— Ни жалости. Ни грусти, — сказала женщина, очевидно, придя ко всем правильным выводам. Еще держа сигарету во рту, Танатос развёл руки в жесте, самая жалостливая и грустная трактовка которого звучала как: "Ну ой".

Загадочное длинное слово — очевидно, чьё-то имя, скребущее по самой корке памяти, но не пробивающееся вглубь многоступенчатых амнезий ("А ведь когда-то читал — обо всех религиях, что попадались — что угодно читал!") — падает в центр кухни легким пером, ничего не потревожив. Богиня забирает догадку так же быстро, как выдвинула её. Видно, коренная американка — неясно только, из какого племени и насколько сильна сейчас, но судя по затягивающимся паузам, она уверена, что превосходство силы на её стороне.

"Хочешь говорить об этом всю ночь? Хорошо. У нас есть десять часов тридцать три минуты до моего первого будильника."

И следом за легчайшим пером в тишину падает камень: "Суицид". До чего неизящная смерть. Когда она естественна, то идеально дополняет человека, становится для него финальным назиданием, незримой эпитафией. Не надо было пить. Не надо было жениться. Что-то в таком духе. Самоубийство же, как и любое другое убийство, ничему не учит. Конечно, Тина заслуживала большего; может, автоаварию на перекрёстке или хотя бы передозировку наркотиками.

— Херово, — согласился Танатос: эта богиня, кем бы она Тине не была, чувствовала ту же фрустрацию от столь нелепого способа умереть. Прогоревший столбик пепла надломился и ударился о майку; не обратив на это никакого внимания, он повозил ладонью по ткани, не отряхнув её, но размазав пятно еще больше. — Тина не была злым человеком. И умела развлекаться. Всё по заветам дионисийской культуры, нам такое нравится.

Сигарета догорала, еще затяжка — и окурок отправится в мойку, где Марк Дугал раздавит его, забыв, однако, выбросить в мусорное ведро из-за трехэтапной сортировки, разобраться в которой слишком сложно в его-то годах. Он затянулся как следует, глядя в пространство, в неопределенную точку пустоты, которая под его взглядом — и только в его голове — начала слегка вибрировать и искажаться. Мир мертвых по ту сторону стекла звал его душой Тины, которая, может быть, до сих пор не закончила бродить по лабиринтам Ничего. В кого она, интересно, верила? Кто принял её дух и проводил в последний путь?

— Что произошло с ней, происходит каждый день. Печать Смерти отмечает всех, чье время на исходе. Таков обычный порядок вещей. — Фильтр вдавился в кладбище других таких же бычков в мойке, а сам Танатос отлепился от края стола: ему понадобилось открыть холодильник. Оттуда с нижних полок появились две бутылки самого дешёвого пива, обе из которых он вскрыл ладонью. — Он нарушается, когда люди сами навлекают на себя печать Смерти; тогда конец приходит со скоростью СПИДа после девочек с трассы. Тут даже Смерти нечего поделать.

Власть над гибелью и возрождением — это, в действительности, меньшая из властей; власть же защитить живое и поберечь мертвое — совсем другое дело.

Танатос протянул богине бутылку пива.

— Тина сама навлекла мою печать. Встала, можно сказать, в начало очереди в мир иной. Я надеялся, что ей повезёт: умирать сегодня непросто, сегодня Смерть — это русская рулетка, набор хаотичных и закономерных случайностей. У тебя больше шансов убить меня из этой свистульки, чем у Тины было шансов умереть.

Он запил свои слова горьким, разбавленным пойлом и искривил рот.

— И она теперь в прошлом. У меня есть телефон недорогой похоронной службы. Отдашь твоей подопечной последнюю дань.
[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon]

Отредактировано Thanatos (27.08.2018 02:52:30)

+2

7

Ilhuicahua ihuan moche mahtlactli yei ilhuicame! Как пошло, — Лука хохочет искренне, проталкивает из глотки хриплый смех напополам с дымом. — А ты фаталист, — в уголках глаз собираются острые лучики, ничуть не прибавляя своей хозяйке ни солнечности, ни дружественности.

Она берет предложенную бутылку и делает быстрый глоток. Морщится, готовая вот-вот сплюнуть дешёвое пойло прямо на пол кухни, но сдерживает порыв. Незамысловатый алкоголь оседает в горле кислым привкусом, расползается тонкой паутиной першения куда-то вглубь, царапает желанием откашляться. Лука игнорирует это. Она зажимает уголком губ недобитый бычок, стукает донышком о столешницу и поднимается на ноги.

— Если не возражаешь, я выберу кофе.

На удивление скоро Лукреция находит в чужой кухне не только душистые зёрна, но даже джезву, о существовании которой сам хозяин, скорее всего, даже не подозревал. Конфорка несколько раз щелкает вхолостую, прежде чем вспыхнуть синеватым пламенем. В воду, разбавленную молотым кофе, отправляются также и куцые специи, найденные в дальних закоулках шкафчиков — выуженные буквально из самой Нарнии. По большей части это перец, но Лука довольна и этим. Всё лучше, чем хлебать разбавленную чьей-то мочой байду.

— «Сама навлекла», — Лукреция неприятно хмыкает, передразнивая Марка Дугала. С каждым брошенным словом в уголке её губ неспокойно подпрыгивает почти полностью прогоревший бычок. — Как у тебя всё ладно складывается, teotl. А сам ты вроде как ни при делах. Так — просто мимо проходил.

Они стоят совсем рядом: хозяин дома и его гостья. Лука вполглаза следит за закипающем на плите кофе, вполглаза — разглядывает Марка. Со стороны эта картинка смотрится почти сюрреалистично. Строгий пиджак, тяжёлые ботинки, общая стать человека, безбоязненно разгуливающего средь бела дня по городу с оружием, по-мультяшному нелепо контрастируют с небольшой кухонькой, тёплым огоньком «очага» и затёртой ручкой джезвы. Любые сомнения в способностях женщины, впрочем, развеиваются с первыми робкими потоками ароматного пара, начавшего неумолимо наполнять собой помещение.

— Кончай затирать мне тут про высокие материи, — Лука щелчком пальца отправляет свой бычок вслед за окурком Марка в раковину, лишь счастливой случайностью не попадая в самого Дугала. — И ты, и я — оба — прекрасно знаем, что Тина не подохла бы так нелепо, не возникни на её жизненном пути некий божок, выряженный клерком. Или скажешь, что это совпадение? Случайность? Хм?

Луке всё ещё интересны мотивы, потому что ничто другое в этом боге, в играемом им человеке и грязноватом, затхлом помещении привлечь её внимание не способно. Но — мотивы. Зачем богу убивать какого-то среднестатистического, ничем не примечательного человека? А если не богу — то зачем такому человеку, как Марк Дугал, это делать? Не окажись в тщедушном тельце божественной сердцевины, можно было бы предположить, что Дугал — серийный убийца. Или просто поехавший маньяк. «В тихом омуте», как говорят люди. Но вот вопрос: может ли человеческая сущность доминировать над божественной, подчиняя её своим прихотям? Может ли бог слететь с катушек настолько, чтобы начать убивать из банальной скуки? Луке интересно. Все её теории разбиваются об этого Марка Дугала, не сходясь по одному или сразу нескольким критичным пунктам. И ни о каком убийстве с намерением насолить лично ей уже, конечно же, речи быть не может.

И все же. Тогда зачем?

— Давай так. Мне в целом до Тины дела мало. И без меня найдётся кому проводить её в последний путь или оплакать. Что меня волнует — так это убытки. Но, — Лукреция кидает на Марка Дугала показательно-долгий оценивающий взгляд, — здесь я, похоже, тоже просчиталась. Взять с тебя нечего, — она легко пожимает плечами, ничуть не боясь обидеть или задеть этими словами чужое самолюбие. — Так что, по крайней мере, объясни-ка мне, Марк Дугал, доходчиво и последовательно: как же так вышло, что Тина «сама навлекла на себя твою печать», если, как ты же сам и говоришь, шанс был совсем невелик?

Отредактировано Tezcatlipoca (05.09.2018 22:31:13)

+1

8

[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon]Незнакомка не сочла его слова правдивыми, потому как расхохоталась, вычихнув причудливое ругательство на незнакомом языке; и так как Марку Дугалу, в сущности, было всё равно, он не собирался её переубеждать. "А ты фаталист", — сказала она так, будто верить в судьбу — это что-то плохое. Он только пожал плечами, продолжая принимать такое же участие в разговоре, какое проявил бы употребивший кокаинист с очень своеобразным пониманием времени и коммуникативных правил.

Пиво даме по душе не пришлось. Оно и к лучшему — ему больше останется на вечер. Кофе у Танатоса тоже был, притом, в сравнении с пивом, чертовски сносный, но ему даже не пришлось руководить действиями гостьи: пока он проталкивал в горло еще несколько глотков пойла и пытался вспомнить, в каком ящике что лежит, та уже отыскала зерна и специи, достала джезву и даже включила конфорку.

— Чувствуй себя как дома, — сказал он со значительным опозданием, посчитав всю эту ситуацию довольно забавной: если даме не хватало перчинки, ей следует вспомнить, что у нее в кармане лежит револьвер.

Заваривая кофе на плите, она стояла так близко, что можно было рассмотреть каждую морщину сквозь пышное облако кудрей. Лицо и голос зрелой женщины, а энергии — как у вулкана, готового рвануть. Деятельная. И, видимо, довольная человеческой жизнью, если говорит о доходах и думает о том, что с него стрясти. С богами так часто — они все неопределенного возраста и неопределенного пола, радуются своему снисхождению на землю, будто дети новой игрушке. Взгляд Марка Дугала остановился на галке воротника ее белой рубашки, где кожу остро подпирала ключица. А вообще... Он тут же посмотрел вбок, выпивая еще пару глотков.

Тем более, под ароматный запах — он уже забыл, что кофе может так неплохо пахнуть — даже полная дрянь показалась бы немного вкуснее. Леди и джентльмены, мы представляем вам первую в мире богиню кофейных зерен. Можете помолиться ей в следующее утро понедельника.

— Я смотрю, к злым умыслам ты привыкла больше, чем к случайностям. Поэтому я и не пошел в частный бизнес. — Марк Дугал опустил руку с зажатым в кулаке горлом, коротко пробарабанив по стеклу пальцами. Гостья была права: с него нечего брать, а ему нечего утаивать. Хотя не то чтобы он боялся рассказать, чем они занимались с Тиной или о чем говорили — просто надеялся оставить это воспоминание себе.

Но девчонка уже мертва, так что и сомнения устарели.

— Мифы гласили: если человек прикоснется к Смерти — ему конец. На месте. В сердце угодит оторвавшийся тромб, или взорвется сосуд в мозге. Иначе было бы сложно уносить мертвых: люди не любят отдавать тех, кто им принадлежит, уж это-то тебе известно, — он на секунду ухмыльнулся, и это был первый раз, когда он выглядел по-настоящему вовлеченным в беседу. — Я бы рад и сейчас подкинуть моментальных решений, но у нас остались только предложения с отложенным эффектом. Теперь это просто случается. Может, тебя задавят на пешеходном переходе или застрелят в переулке ради кожаного кошелька. А может и нет. Посмотрим.

Гостья его, конечно, не трогала. Так, чтобы кожа напротив кожи — точно. С богами это всё равно не срабатывало, но ему было интересно последить за реакцией её зрачков: раз уж мы так хорошо устроились в этой смертной жизни, будет ли нам страшно умереть?

— А Тина — просто поцеловала меня. В щёку. — Танатос вдавил палец в своё сухощавое лицо там, где неделю назад дотронулись мягкие губы. Натянувшаяся кожа выглядела как рисовая бумага на японских стенах — нажми посильнее и запросто пробьешь. — Очень вежливо с ее стороны. 

Кофе начал вспениваться и закипать; обернувшись через плечо, Танатос взял с полки у себя за спиной кружку с чайными разводами и сколотым краем.

— Она была хорошей девочкой. Предлагала минет за двадцать долларов. Здорово танцевала. Это досадная утрата, здесь я с тобой согласен. — Кружку он отдал женщине и взял паузу, чтобы в несколько крупных глотков допить пиво. Оно не прошло так же легко, как раньше; поперхнувшись едким вкусом, Марк Дугал сосредоточенно нахмурился, сцеживая во рту кислую слюну. Может, и ему следует выпить кофе. Тем более, он еще не пробовал разбавлять его специями. — Ей я еще могу помочь — последить, чтобы упокоили как надо — а тебе нет. По крайней мере, я не слышал от тебя никаких предложений.

Отредактировано Thanatos (09.10.2018 21:11:20)

+1

9

— А какие предложения ты хочешь от меня услышать? — Лукреция жмёт плечами и гасит огонь под джезвой. — Минет за двадцать баксов? — она смешливо фыркает от одной идеи об этом и берёт у мужчины кружку. Пальцы их при этом на краткое мгновение касаются друг друга: тёплая рука Луки против холодной ладони Смерти. Лука испуганно ахает — достаточно наигранно, чтобы даже флегматичный Марк Дугал различил в этом жесте очень паршивую игру — и снова смеётся, критически осматривая взятую у него посудину. Проскользнув мимо Смерти к раковине, чтобы отмыть там полученную добычу, она находит среди грязных тарелок и прочих плошек вторую кружку и моет её тоже. Ощущение холодка на пальцах не смывается довольно долго, но вскоре проходит и оно. — Что, хотел напугать меня смертью, м?

Снова по-хозяйски забравшись в шкаф, Лукреция некоторое время копается там, пробираясь сквозь утратившие целостный вид и срок годности запасы круп, чтоб найти в самом дальнем уголке — как сокровище на дне моря — небольшое сито.

— Думаю, твоя русская рулетка на таких, как я, будет давать осечку. Без обид, — она мельком смотрит на Смерть, чтобы убедиться, что шутка про «осечку» его не обидела, как это часто случалось с другими мужчинами. — Хотя, спорить не буду, потерять это тело мне было бы крайне жаль. Для того, чей пантеон скоропостижно скончался, я вполне неплохо устроилась. Что поделать? По-другому уже не получится. А молоко у тебя есть, Смерть?

Пренебрегая любыми правилами, установленными людьми и щепетильно выверенными ими же в многочисленных лабораторных экспериментах, она безжалостно сцеживает кофе через найденное ситечко в две кружки. Получается по половине, но Лукреция не жалуется. Она вообще редко на что-либо жалуется. Следом лезет в холодильник в поисках означенного молока и даже слегка удивляется, найдя его там. Впрочем, срок годности продукта быстро расставляет всё по своим местам. Лука даже довольно усмехается тому, что её ожидания в некотором роде оправдались.

— Ладно, обойдёмся без. Ты бы его выкинул, а то оно скоро начнёт захватывать мир. А под скоропостижной смертью, если что, я не имею ввиду, что в нас постепенно перестали верить, как, к примеру, в скандинавов, перенеся их культ из церквей на большие экраны, — Лукреция не тараторит, но ощутимых разделений между темами не делает тоже. Она снова усаживается за стол, привычно закидывая нога на ногу и ощущая себя, по предложению хозяина, уже почти как дома. Вечер всё равно потрачен напрасно, а в этом Марке Дугале есть что-то забавное. Да и не всякий день ей выдаётся возможность поболтать с кем-то из «своих», так что Лука решает ещё немного позлоупотреблять гостеприимством Смерти, тем более, что у неё пока ещё есть для этого целая кружка — половина, если быть точными —  вполне сносного кофе. — Нет. Скажем, наши верующие просто стремительно и довольно целеустремлённо умерли раньше нас. Предсказуемо, но всё же довольно неожиданно, — Лука делает длинный глоток горячего напитка, едва не обжигаясь, но с удовольствием смакуя терпко-горький вкус. — Хотя кому это сейчас интересно? Угощайся.

Своей кружкой она указывает на вторую, оставленную на столе для Смерти. На краткий миг Лукреции кажется, что в собственной кухне Марк выглядит более растерянным, чем она сама. Но это, конечно же, неправда. Он просто не заинтересован, и складывается впечатление, что совершенно ни в чём. Миктлантекутли, хоть и был того же поля ягодой, но смотрелся как-то поживее. Впрочем, что мы можем знать про чужие пантеоны? Вдруг их там всех принудительно оскопляют в детстве, чтобы лишних мыслей, кроме работы, в голове не случалось. Хотя, зная историю большинства пантеонов, верится в это с большой натяжкой. В греческом боговнике вон — только ленивый не занимался инцестом, это если не вспоминать про ёблю животных и других чудесных существ.

— Что намного более интересно… Так что же? Ты отказался от минета за двадцатку из опасений убить мою девочку? А она взяла, да умерла от поцелуя, — сюжета более дурацкого даже не в каждой порнухе увидишь. — Ну, так и… Как же ты живёшь? Я имею ввиду, — она указывает рукой куда-то в область трусов Марка Дугала, который совершенно не торопится прятать их от гостей за какими-нибудь растянутыми трениками и умудряется сохранять при этом в своём нелепом прикиде удивительное достоинство. — Воздерживаешься? Самоудовлетворяешься? Не то чтобы меня это волновало, но вдруг ты не знаешь номинальных правил. Эти тела, — она указывает поочерёдно на него и на себя, подразумевая подобным жестом, должно быть, все тела человеческие, — нуждаются иногда в разрядке. Хотя… — она снова окидывает взглядом кухоньку и видимую из неё часть коридора. — Я смотрю, ты в целом не сильно утруждаешься заботой о своём куске мяса. Расточительный. Зачем тогда вообще было спускаться?

+1

10

[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon] Наверное, она была забавной — в том смысле, который однозначно понравился бы брату и Олли. Слишком много человека в одном маленьком божке. Даже игра с риском, оставившая на прокопченных никотином пальцах теплый след — чересчур смертное развлечение для бессмертного духа. Сам Марк не мог определиться, как ему относиться к этой женщине; её равнодушие к самоубийству Тины могло бы даже вызвать в нём тень раздражения, потому что она была за неё в ответе. Никто не идет от сытой жизни торговать своим телом за двадцать долларов в кабаре. Но с ответственностью за ее жизнь она справилась хорошо, в отличие от Дугала — ответственного за её смерть.

— Ты права. Я тебе не опасен. — Странно думать о том, сколько движений она совершила за эти полчаса на его кухне, в то время как он ни разу не сдвинул свою задницу с кухонной столешницы — не считая броска за пивом. — Просто небольшой камбэк за то, что ты вошла в мой дом вооружённой.

Да, трёхнедельной давности молоко не сделает хорошего кофе. Как и двухнедельной давности сливки. Можно достать из коробки присланную Андреем российскую сгущёнку, но сгущёнка была слишком дорога его сердцу, потому что это — подарок от друга. Это — только для своих. Гостья не проявляла желания становиться его другом и кроме набитого пулями барабана подарков не принесла, а боги что две тысячи лет назад, что сейчас — редкостные шлюхи до подношений.

— Ты из местных? Богиня из Америки? — кофе остывал, разлитый по двум кружкам. Но Марк Дугал взял свою, только когда гостья подсказала: иногда ему нужно было напоминать о простейших и закономерных вещах. Мол, Марк, поздоровайся. Марк, почисти зубы. — Спасибо. Он ничего.

Может, это особая магия божества кофейных зерен, или Марк Дугал не привык, чтобы кто-то делал что-то для него, но черный кофе с перцем был действительно хорош. Он был рад избавиться от застоявшегося во рту кисловатого привкуса пива.

— Воздержание? — Следом за гостьей он и сам посмотрел на свои боксеры, будто впервые увидел. — Бессмысленная затея радикальных христианских мамаш. Человеческому телу нужно спать по шесть часов в сутки, есть четыре раза в день, мыться, опорожняться, мастурбировать и наблюдаться у врача. Моя семья была от этого в восторге, они известные любители повеселиться. Не зря миньоны Ливая говорят, будто его отец создал людей по своему подобию: в действительности все было наоборот.

Под новый глоток Марк Дугал осознал, что ему было приятно разговаривать с ней. Мало кто задерживался просто поболтать, особенно если в альтернативы входила перестрелка из револьвера. Поэтому, наверное, он должен был что-то сделать для неё. Вспомнить, что это к нему пришли в гости.

— Но люди не создавали Смерть. Они только осмыслили меня, и я был осмыслен иначе, чем мои братья; работа — это единственное, что заполняет мою сущность. Потому я нахожу сон, голод и мастурбацию ... надоедливыми. — Помолчав, он неожиданно добавил: — Тебе нужен сахар?

Поставив кружку рядом с пустой бутылкой пива, Марк отклеился от кухонной тумбы и сам взялся за дверцу подвесного ящика. Ощущение, будто он способен заблудиться в собственной квартире, окончательно пропало. На столе встала пузатая сахарница, забитая сахарными кубами; затем он открыл морозильную камеру холодильника, вынул оттуда коробку замороженной еды и выложил поддон в микроволновку. Устройство загудело, проворачивая на блюдце скудный ужин.

— Я много кем становился за последние сто лет: сыном и братом, отцом и мужем, солдатом, врачом, наёмным. Работать мне нравилось. Я лечил людей, включал им газ, сажал в тюрьму, резал трупы и отговаривал прыгать с крыш. С последним было не так гладко. Смерть — это лучший дар человека; кто я такой, чтобы отбирать его.

Отредактировано Thanatos (11.10.2018 04:58:29)

+1

11

Лука недоумённо смотрит вниз, на кобуру с сорок пятым калибром, плотно прилегающую к её рёбрам. Тяжело поверить, что человека — бога — со столь скупыми реакциями на поддёвки и паясничество всё-таки что-то, да задевает. Кто бы мог подумать?

— Смерть боится смерти? Очень интересно… — Лукреция тарабанит пальцами по столешнице, решая, куда сохранить эту внезапную информацию и где её в последствие можно было бы применить. Пока у неё слишком мало данных, чтобы разобраться с этим, так что неожиданное открытие отправляется в отсек с интересными фактами. Или «для дальнейшего разбора». Временно. — Вот только для любителей делить астральных духов по несуществующим у их бесплотных тел половым признакам я, скорее, всё-таки бог. Не совсем местный. Южнее. Ацтеки, майя. Знаешь? Мои ребята… Ну, были во всяком случае. А ты откуда?

Не то чтобы ей было сильно интересно. Смерть — везде смерть, какой пантеон не возьми. Другие должности могут меняться, подстраиваться под особенности и нужны конкретного этноса и даже отдельно взятой народности, но у Смерти — всегда одни и те же заботы. Этакая константа, уравнивающая всех людей. Но, коли у них тут разворачивается почти что светская беседа, то проявить ответный интерес — просто дань уважения бальному этикету и правилам хорошего тона. Подобной чуши в людском мире было навалом, и она, в отличие от Смерти, сильно видоизменялась не только в зависимости от места, но и с течением времени. Тецкатлипока давно привык к этому. И даже находил в чём-то забавным. Во всяком случае, особо занимательным для него оказалось то, что боги точно так же, как и люди, всегда велись на элементарное участие.

Прослушав довольно занудную отповедь Смерти о его многочисленных пребываниях на земле грешной, а также о его рождении и осознании, не перебивая и лишь изредка усмехаясь, Лука сделала по итогу два важных вывода. Во-первых, веселиться Марк Дугал — и любое его воплощение до — похоже, не умел вовсе. Во-вторых, с сахаром он слегка припоздал. Добавлять сладость в кофе Лукреция не стала — перечный напиток более ощутимо спасло бы молоко, смягчив грубоватую остринку. Но она не отказала себе в том, чтобы выхватить из пузатой сахарницы кубик белой сласти и отправить её за щёку. Быстрая глюкоза, помогает мозгу работать веселее. Людские увёртки, но, раз уж Лука пользуется человеческим телом, то что плохого в том, чтобы пользоваться им действительно умело?

Выждав для надёжности пару мгновений после того, как Смерть договорил — вдруг ещё захочет чего-то добавить? — Лукреция наигранно тяжело вздыхает, будто ей есть дело до того, сколько человеческих туш уже успела запороть эта Смерть.

— Вот я и говорю — расточительный. Сын, муж… Знаешь, сколько тел за последнюю сотню лет сменил я? — Лука наигранно делает вид, что пересчитывает в уме, загибая при этом пальчики, а следом складывает ими знак «окей», показывая Марку. Она совершенно не замечает оговорки, связанной с её гендерной идентификацией в этом теле. — Нисколько. Зеро. Думаю, если бы ты не пренебрегал обычными человеческими обязательствами, типа сна и дрочки, то тоже не вылетал бы из своей шкуры так часто. Впрочем, у каждого могут быть слабости. Знаю, что некоторым даже нравится пребывать в забвении.

+1

12

Бог, значит? И выбрал создать себе такую форму для воплощения? Под гудение микроволновки и аппетитное потрескивание горячей еды Марк Дугал обернулся и смерил гостью (или уже гостя?) столь долгим и пристальным взглядом, что это само по себе передало все его неозвученные мысли. Безусловно, это объяснило резкую, агрессивную, мужскую энергетику, которую он почувствовал, когда только открыл дверь. Но какой вирус безумия так разошелся по грекам и, видимо, ацтекам, чтобы они предпочли себе иной набор хромосом?

— Не понимаю, — коротко сказал Марк и отвернулся к светящейся рыжеватым светом дверце, за которой медленно, как под композицию из "Лебединого озера", вращался контейнер. — Что на вас всех нашло.

Это вносило столько сумбура — особенно в давние знакомства. Он помнил свое влечение к Персефоне, которое теперь не могло повториться, но всё равно накатывало ностальгической волной всякий раз, когда они виделись. Волну запускал вовсе не мистер Келли, а та темная, по-родственному знакомая энергия, что кипела в нём. Ощущение было не из приятных; глядя на него, Марк Дугал спрашивал себя: уверен ли я в том, что о себе знаю? А глядя на ацтека — "Уверен ли я в том, что смотрел в вырез её — или его — рубашки не потому, что посчитал её привлекательной?"

Шум стих, сменившись надоедливым пищанием; Марк Дугал дернул на себя дверцу и вынул еду из микроволновки. Стоило приоткрыть защитную пленку, как в ладонь через отверстие ударил обжигающе горячий пар, и он совершенно по-человечески, но не изменившись в лице, отдернул руку.

— Я из греков. Танатос, так они меня звали. — Он обтер ладонь о рубашку и сдернул пленку с контейнера, тут же скомкав ее в кулаке. — Мой брат тоже сошел на землю. Если бы не он, я бы остался: в Тартаре тоскливо без родной крови.

Мусор отправился в урну, а по кухне распространился очень аппетитный запах нездоровой еды. Марк Дугал приблизился к богу, чтобы поставить горячую закуску близ сахарницы, и остановился, может быть, слишком близко для светской беседы — но на том же расстоянии, на котором гость прежде сам держался к нему. Тот как раз показал ему пальцами ноль, пояснив, что именно столько раз он лишался собственного тела. Что это — осуждение? Мол, я лучше знаю, как распоряжаться своей человеческой жизнью?

— Я не выбирал умирать, и моё тело этого тоже не выбирало, — ответил Марк и занырнул в контейнер пальцами, затем отправляя в рот горячий корндог. Проблема с этими богами и богинями в том, что ты по-настоящему не знаешь, как себя с ними вести. — Впрочем, наш страх перед смертью — это первый признак проблемы. Если мы боимся перестать быть, то мы отказываемся признавать самое уродливое, что в нас есть: наше бессмертие.

Он сделал жест, приглашающий, вроде, пользоваться его гостеприимством, а сам дотянулся до своей кружки с остывшим кофе. Горький привкус кофейных зерен и перца практически бодрил. Прояснял в голове. Да, десять минут назад он определенно рассматривал воротник его-её рубашки. Какая ирония. Взгляд поверх кружки вернулся к гостю; Марк Дугал даже усмехнулся, сразу спрятав усмешку за парой глотков.

— Я знаю богов, умиравших столько раз, что от них ничего не осталось, кроме размазанных по черепной коробке ошмётков сознания. И всё равно они раз за разом возвращаются на Землю — чтобы что? — Кружка опустела, оставив на дне черные разводы кофейной гущи. Нагадай себе, Марк Дугал, счастливую и нерасточительную человеческую жизнь. — Дело в том, что ты не сможешь быть человеком. Ты даже не сможешь быть женщиной. Как ни старайся себя переубедить, факты остаются: раньше люди хотели быть богами, а теперь мы хотим жить как они. Бояться раковых клеток или падения самолетов. Бояться так сильно, чтобы появился смысл в оставлении потомства и в твоих девчонках, обтирающих влагалищами шесты.

Убрав кружку в мойку, Марк Дугал вновь занял место напротив — у кухонных ящиков, оперевшись о них поясницей, с перекрещенными руками на груди.

— Хочешь дружескую рекомендацию? Чем быстрее ты забудешь об иллюзии своей смертности, тем вернее сохранишь свой рассудок. Спускаться сюда ради человеческой жизни — это бесконечная погоня за морковкой, которая никогда не станет твоей.

[icon]http://s9.uploads.ru/4Gaps.gif[/icon]

Отредактировано Thanatos (11.10.2018 04:59:12)

+1

13

— Не понимаю. Что на вас всех нашло.

— Вот уж неудивительно, — Лука пробубнила это в кружку ни к кому особенно не обращаясь, едва удержавшись от популярной медиа-фразы, уже успевшей превратиться в летучую: «Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу».

Марк Дугал, конечно, знал, но для бога обладал удивительно зашоренным кругозором. Лукреции было всё равно. Для неё этот вечер закончится и затеряется через пару дней в череде других, не таких же точно, но в целом примерно одной степени наполненности. За её человеческую жизнь вечеров случилось уже слишком много, и даже каких-то особенных среди них был откровенный перебор, так что вписывать в этот длинный список ещё один она не собиралась. Тецкатлипоку же, который был неотъемлемой частью этой чересчур длинной человеческой жизни, который являл собой суть Лукреции — гран-маман элитного кабаре и сидящей сейчас в кухне греческого бога персоны; вот его-то подмывало сделать что-нибудь — от мелкой пакости до глобального, фундаментального поступка — чтобы хоть слегка выбить у этого высокомерного бессмертного привычную почву из-под ног. В природе хаоса — хищническое, захватническое поведение. Хаос заполоняет собой всё доступное ему пространство, но не способен прижиться в слишком вышколенных, выскобленных мыслях. С этим хочется — не обязательно нужно, а хочется просто в порядке каприза — что-нибудь сделать.

— О, дружок, если решил давать мне дружеские советы, то для начала перестань передёргивать мои слова. Ничего другого не передёргиваешь, вот и их не надо, — Лукреция делает небольшую паузу после своей повторённой в десятый раз, а значит в десять раз более смешной шутки, чтобы подобрать какие-то нейтрально-правильные слова. — Почему ты решил, что я не помню о своём бессмертии — довольно зыбком, учитывая все сопутствующие, но мы сейчас не об этом? Я просто соглашаюсь с фактами. С ними бесполезно не соглашаться, потому что это, блять, факты. И они говорят: человеческие тела смертны. Человеческие тела подвержены мигреням, диареям и ебучей оспе. Так что поостерегись — или вернёшься наверх.

Лукреция не называет своего имени в ответ. Какой толк? Заниматься уроками лингвистики ей сейчас слишком лень, а после пол-литра даже такой зануда, как греческий бог Танатос, его всё равно не выговорит.

Но вот материи, в которые грек полез с крайне менторским видом, задевают за что-то болезненно-отзывчивое внутри. Лука не большой любитель убеждать и переубеждать упорных в своей упёртости людей и тем более богов. Но слова греческой Смерти — это почти что абсурд. Абсурд, в который преданно верят. Именно так и зарождаются новые религии. Именно так и зарождается невежество.

— Кроме того, выслушивать подобные советы от бога, спустившегося вниз вслед за братом… — Лукреция корчит разочарованную моську, полный эффект от которой теряется где-то за волосами. — «Без родной крови». Так ты сказал? Что есть родство и даже что есть кровь, как не человеческие атрибуты и понятия? Двойные стандарты, мой гостеприимный Танатос, это худшее, что можно было подхватить у людей. Ты бы прививочку себе сделал что ли. А то болезнь станет прогрессировать, даже если ты снова выпилишься раньше положенного срока.

Лукреция достаёт из оставленной на столе пачки ещё одного солдатика смерти, но снова прикуривать не спешит. С любопытством смотрит на вдруг ожившую Смерть, неожиданно ловко ориентирующуюся у себя дома и даже поглощающую человеческую пищу. После столь высокопарных речей было слегка удивительно, что питается этот бог не божественной росой с листьев священных деревьев горы Кайлас, а обычным дешевым фастфудом.

— А если серьёзно, то ты несправедлив. Подумай. Сам не догадаешься, я, может быть, расскажу тебе… Когда-нибудь, — следуя примеру греческой Смерти, Лука цепляет пальцами невиданно щедрое угощение. Откусывает половину, и сок из полуфабрикатной сосиски начинает течь по её руке вниз.

— От блядь! — Лукрецию ничего не смущает, когда долгим, слитным движением она проходится языком по ребру своей ладони, заканчивая эту спасительную операцию на мизинце. Салфеток на столе всё равно нет, так что ей остаётся? Тяжёлые перстни глухо звякают друг о друга на пальцах. Вторая часть корн-дога отправляется в рот следом за первой. Лука неспешно жуёт вредную, но несомненно вкусную пищу.

В её кружке осталось совсем немного кофе.

Отредактировано Tezcatlipoca (11.10.2018 08:02:50)

+1


Вы здесь » Holy Sh!t » Игра в настоящем времени » [01.04.2018] Courtesy call